Краткая история Одессы

Рецензия

Автор этого труда противоречив. Если что и можно сказать о нем с уверенностью, то это то, что он почти наверняка умрет. Не претендуя особенно на всякую там историческую объективность, в своем труде он намеренно выпячивает отдельные места и впячивает остальные. Такой стиль не скучен, а напротив - изящно раскучен, что весьма мелиоративно.

РЕЦЕНЗЕНТ.

До основанья...

Некоторые ученые правильно склоняются к мысли о том, что в незапамятные времена в этих краях жили племена очень маленького роста. Археологи по сей день находят их невзрачные черепки рядом со здоровенными черепами древних греков. Чуть попозже здесь вместе с греками можно было видеть татар, молдаван, турков, а если совсем крепко выпить, то и чертей.

Животный мир этих мест был не только скупым, но и грубым. Редкие (по своей невоспитанности) стада диких верблюдов плевали на экологическое равновесие, от чего море мутило.

Промысел был небогат: из лиманов гнали соль, а с Привоза налоговую инспекцию. Одинокие украинские села занимались в основном хлебопашеством - редким искусством выпрашивать у местного паши на хлеб. Если что и приносило им доход, так это котовый ус. Кота привязывали за ус к дому и не отвязывали до тех пор, пока хозяин не давал три рубля.

...А затем

Когда сюда пришли коренные одесситы, тутошние деревни были так сильно заброшены турками, что иногда долетали до самого Петербурга. Царице это не понравилось, и она прямо с кровати попросила первого попавшегося под руку князя Потемкина быстро что-то сделать. Князь быстро что-то сделал и поехал к морю наводить порядок если не с турками, то со своим здоровьем.

В дороге светлейший, голубиной почтой ведя переговоры с одуревшими от одиночества одесскими янычарами, пообещал им русских девушек и напитков и на пробу послал того и другого. Янычары отписали, что все очень вкусно, особенно голуби, но для оправдания перед стамбульской налоговой инспекцией часа четыре повоюют, потому что так проще, чем поджигать потом налоговый минарет.

Таким образом, князь, приехав, доблестным русским штыком поковырялся в ухе, показал янычарам, как правильно пользоваться напитками и дамами и, оценив качество и дисциплину турецкого сопротивления, подарил начальнику гарнизона именные часы, чтоб тот больше не путал четыре часа с восьмью. Исполнив, таким образом, государственный долг, князь вернулся в столицу доложить государыне то, что он ей не доложил прошлый раз и сделал это с большим удовольствием.

Узнав об образовании на побережье Черного моря куска суши, в недообразованный город хлынули тысячи проходимцев со всей Европы, не имевших ни малейшего понятия о наших законах и обычаях, что обеспечило городу чистоту и порядок.

Неприхотливые молдаване удобно расположились на своей Молдаванке, в то время как евреи пытались сделать то же самое на своей еврейке.

За малейшую провинность одесситы отвечали головой, поэтому голову избирали каждую неделю.

Больше всех надоедали польские патриоты со своей навязчивой идеей о том, что девиз «За нашу и вашу свободу!» лучше, чем «Вся власть Советам», потому что больше похож на повод выпить. На что французы возражали что ерунда, потому что революция - это хорошо, на нее все можно списать и что русские сами кого угодно царей душить научат. Узнав про эти речи Павел Первый почесал шею и попробовал со строительством города завязать, но его шарфом завязали быстрее.

Иосиф Де Рибас, с юношества научившись быстро бегать по Европе от кого не попадя, прибежал сюда первым, каким и числится до сих пор. Ситуация с борьбой за власть требовала бдительности и информированности. Знавший это мужественный Иосиф никогда не ложился спать без оружия и литературы. Так и изваян он в бронзе в пример потомству: с планом Одессы и лопатой.

Говоря о плане Одессы нельзя не напомнить, что он был составлен господином де Воланом. С тех пор и повелось у одесских жен долгими вечерами, склоняясь над картой города, гадать, где воландаются их мужья.

Приемник Де Рибаса, Ришелье, был натурой утонченной и ранимой. Совесть его мучила жутко. Памятник ему ваяли с натуры по ночам, когда терзаемый угрызениями совести француз выходил на обрыв в ночной рубашке с бумагой и, безнадежно протянув руку в сторону порта, шептал: «Шакал я последний. Мне из казны столько денег отвалили, а это все, что я построил. Что я скажу царю?» В последнем он немного лукавил, так как сохранились письма. «Шоб Вы знали, царь, - писал он в одном из них - так тут стольких национальностей, шо я не знаю по какому языку разговаривать. Слава богу, меня тут все равно никто не слушает. Скажи спасибо своей покойной бабушке, дай ей бог здоровья, что она не сделала, как хотела, с России республику. Я представляю себе эти выборы меня. Пусть Ваши враги узнают о себе таких подробностей, каких можно услышать на «Привозе», откуда и пишутся все одесские газеты. Если бы ты знал, царь, как здесь высасывают из пальца, ты бы сделал из этого города станцию переливания кровей. Когда придумаешь делать первомайскую демонстрацию - позови туда несколько одесситов. Он спрашивает зачем? Надувать шарики. Я не могу понять этот город. Все всех надувают, а никто не лопает». «Не понял», - со свойственными военным краткостью и эрудицией отвечал Александр во втором письме. Этим переписка и закончилась.

Немалую роль в истории города сыграл Лонжерон, по поверью случайно оторвавшийся от пролетающего над Одессой аэроплана. Не понятно почему, но отношения у Ришелье с Лонжероном не сложились. Ришелье дразнил Лонжерона то Апшероном, то Обжироном, а тот, по простоте своей, шутил однообразно, поэтому после первого же светского приема у герцога перед тем, как сесть рука автоматически смахивала со стула кнопки, а по уходу вытряхивала из треуголки ежа.

...Мы – свой, мы новый (в смысле русский)

Но все это можно назвать мелочами по сравнению с приездом в город солнца русской поэзии. Солнцем, правда, он называл себя сам. А более тонкие одесситы называли Александра Сергеевича «городским голубем» за манеру обгаживать Воронцова.

Хлопот с великим поэтом у одесситов было много. Сразу по приезду ему, по сложившейся городской традиции, посоветовали поселиться на поселке Котовского. Что тут началось! Две недели возбужденное светило, не зная сна, ходило по городу, размахивало тростью и кричало: «Кто такой Котовский? Что он хорошего написал? Что ж потом, мой памятник будет стоять на Палермо?» Пришлось намостить хорошую улицу имени его. В ту же ночь Пушкин уснул, но наутро еще долго ворчал и написал поэму «Цыганы».

Хуже было, когда Александр Сергеевич на следующее утро наткнулся на улице на только что приехавшего в Одессу Адама Мицкевича.

- Не понял! - удивился гений, - это кто? Котовский?

- Рано еще, - подсказал слуга.

- Где ж рано? - раздражался Пушкин, глядя на часы, - самое время. И назначил Мицкевичу дуэль со смертельным исходом. Мицкевич не пришел. Что он дурак, что ли, иметь такой гембель - убить Пушкина? А второй вариант Адаму просто не подходил. Александр Сергеевич с упорством Сизифа каждое утро назначал Мицкевичу дуэль, но ничего не менялось за исключением пустяка - письма польского поэта Мицкевича французскому офицеру Дантесу становились все длиннее.

Приехал Гоголь, понял, что тут уже Пушкин и поселился скромно, без пафоса. Однако Александр Сергеевич про это узнал и частенько по утрам, проходя мимо гоголевского дома, стучал кулаком в дверь Николаю Васильевичу.

- Кто там? - робко вопрошал Гоголь.

- Ревизор! - орал Пушкин.

- А никого нет дома. - врал Гоголь.

- Оно и видно. – у довлетворенно констатировал Пушкин и шаркающей кавалерийской походкой уходил в библиотеку имени Горького.

- Шаркай, шаркай, москаль проклятый, - кося глазом в окно, шептал великий украинский писатель, - после меня аж Толстой. Во как.

Слух о том, что именно в Одессе Льва Николаевича назвали «зеркалом русской революции» верен только наполовину. На счет революции - это к советским учебникам. А вот «зеркалом» действительно называли. Уж слишком не нравился Толстой женщинам. Как проездом в «Лондонской» или, хуже того, в «Красной», к девкам поближе, поселится - начинается. Вечер наступает, писатель поближе к народу хочет. А кто ж захочет бородатого бровастого мужика в простом и босого? Никто и не хотел. Лев Николаевич переживал. А когда в номер возвращался и заглядывал в зеркало, то так само получалось, что он в него пепельницей метал. Один раз ему пуленепробиваемое стекло поставили. Так он три дня в него пепельницу метал; разбил таки.

...Мир

Прежде чем наступает мир, бывает война. Например, Крымская. Одесса - город не воинственный. То, что Вас в парке разденут - это не война, это учения. Тут, если не считать войн, прилагающихся к, пардон, революциям, по настоящему дерутся примерно раз в сто лет, хотя делают это со свойственной одесситам деловитостью. В день Крымской войны англичане приплыли сюда на колесном пароходе, чтобы красиво, не выходя из корабля, так и поехать по Дерибасовской. Хитрость заключалась в том, что пароход придет первого апреля и впишется в демонстрацию до самого стадиона ЧМП. А на футбольном поле англичане сильнее. Но по дороге ветер дул в нос девять дней, от чего флот пришел позже и очень хотел чхать. Прочхавшись, англичане подплыли поближе к Потемкинской лестнице и орали все, что знали на русском языке. Например:

- Oi-vei, rebiata! Pozovite kinorejissera Eizenshteina, a to stoi streliat budu!

- Кого? - с непониманием отвечали жители Потемкинской лестницы - Ейзенштейны есть, много. А кино еще не показывают. Так сказать, не сеанс.

Стреляли друг в друга долго и правильно. Никого не убили, но добра попортили немало. Коммерческая получилась компания. К тому же английские матросы наотрез отказались на десант без великого режиссера и футбольного матча. А чтоб зря не махать руками, центрфорвард сборной флота с носа флагманского корабля так подрезал своей левой чугунное ядро, что оно, обогнув памятник Дюку, врезалось в пьедестал с обратной стороны.

- Priedet Lobanovsky - pokajete? - съехидничал он напоследок.

- Чтоб ты сгорел со своим пароходом, - сердилась известная одесская красавица Кристина Сабанская, дочка известной одесской красавицы Каролины Сабанской.

- Кристя, молчи!!! - закричала мама нечеловеческим голосом, но было поздно, пароход уже горел. Что-то в одесских женщинах есть. Когда англичане и приставшие к ним по случаю, французы это поняли (особенно французы), мир подписали быстрее, чем хотели.

В память об этом событии на Николаевском бульваре установили пушку от парохода, которая долго без дела, но с угрозой для жизни, плавала по акватории порта. Куда ее поставить вопросов не возникало. Вопрос был в другом - куда повернуть дуло? Мнения разделились. Любители тишины громко требовали нацелить отверстие на оперный театр, добавляя «чтоб в нем пусто было», поборники нравственности целили на Лондонский, этот «вертеп с канделяберми» или, по крайней мере, на сам бульвар «чтоб они там меньше выгуливались». Пролетариат же хотел как раз на сто восемьдесят градусов наоборот, на мэрию, но не было единства, в какое именно окно. Чуть драки не вышло. Позвали раввина, чтоб сказал. Раввин сначала полистал Тору, потом сказал, что пусть ему лучше принесут учебник истории для седьмого класса и почитают параграф про Великую Октябрьскую революцию, а пушку повернут на море, чтобы чайки меньше летали над морвокзалом. Про революцию ничего не поняли, особенно пролетариат, а чайки убедили.

....Построим (причем в колонну по четыре)

К сожалению, в революции пришлось поучаствовать. Вообще говоря, революционеры любят юг. Но такое большое дело не могло быть так себе, поэтому сначала была репетиция. На этот раз с Эйзенштейном поторопились наши. Итак, сюда приплыл светлейший броненосец «Князь Потемкин-Таврический».

В эту историю с тухлым мясом пускай верят те, кто Оскары вручает. А вы сами подумайте. Камерист Сережа (так называли одесситы Эйзенштейна за то, что не отходил от камеры), конечно, придумал свою красивую историю про бешеных матросов, потому что им, камеристам, за это платят больше, чем за правду. В свою очередь ему самому рассказал ее городской сумасшедший Вершинин, автор альтернативных исторических романов, потому что любил рассказывать все так, как будто ему за это платят. Вершинин, правда, принял информацию от того, кто лично слышал, что в порту стреляли, то есть из первых ушей. А вот то, что в порту стреляли – действительно, правда. В утро корабельной революции матросы сидели на шезлонгах где-то в районе носа и с бодуна плевали в море на точность. Точнее всех в море плевал матрос Вакуленчук, известный тем, что, будучи навеселе, как правило, спускал с главной корабельной лестницы кого-нибудь из младших офицеров. Капитан называл эту лестницу спуском Вакуленчука. Помешанный на порядке боцман по старому корабельному принципу «тебе надо – ты и делай» драил бронзовые кнехты пастой Гойя и, улыбаясь, вспоминал, как он украл этот «Бленд-а-мед» у доверчивого испанского художника. С капитанского мостика доносилась разудалая песня ««Поедем, красотка, кататься», треск ломающихся досок, звон бьющихся бутылок, выстрелы из маузера и хруст соленого огурца.

- Физзарядка. Каждое утро, бедный, мается. Волю тренирует - одобрительно переговаривались матросы.

- Ушу – констатировал Вакуленчук – Оно у него трофейное, после Цусимы. Товарищи, а почему бы нам, собственно, не откушать? Старпом! Ветчину с перцем, хреном и соевым соусом. И все это на двух яйцах, плииз!

- А кофе? – робко поинтересовался старпом.

- На блюдечке!

Посыпались заказы, поражающие изобретательностью, особенно в области сервировки. Однако как не старался старпом угодить, а по шее ему все-таки дали. Дневальный с утреца пожелал чайку, так зачем ловить и жарить птицу?

В процессе послезавтрашнего перекура дневального пробило на сон, а по старому морскому закону «Что, мне больше всех надо?» остальные также присоединились к этому способу беззаветного служения Отечеству. Пушку головного калибра зарядили на час дня, приковав к ней боцмана с будильником. Будильник зазвонил строго без одной минуты час, от чего боцман с недосыпу начал в бешенстве метаться по башне, пока не впился зубами в рукоятку затвора и, пробулькав слюной: «Жа Родину, жа Шталина!», не дернул ее на себя.

Ко всеобщему недоумению пушка выстрелила. Над волнами пронеслась туча отборного лебяжьего пуха из подушки капитана, которую из эстетических соображений забили вместо пыжа. Чайки начали нервничать и, как всегда в таких случаях, подались к морвокзалу облегчить испуганные тела. На это по завету ребе отреагировала пушка у городской думы. Ржавое ядро, свистя во все имеющиеся в нем дырки, понеслось над портовыми складами.

Услышавший свист портовой сторож Абрамыч опознал в нем сигнал к налету, перестал расчесывать пейсы своему доберману и, не снимая ружье с предохранителя, выстрелил куда глаза глядели. А поскольку глаза были закрыты, вылетевшая из ствола дробь, некоторое время находясь в замешательсьве, зависла в воздухе и многие это увидели. По одесскому принципу «лучше один раз увидеть здесь, чем сто раз услышать там» жители пошли собирать вещички, причем не всегда свои. И сколько с броненосца не орали: «Ша, то мы так!», революционный процесс набирал силу.

Но все-таки в этот раз не случилась большевикам их преславутая неизбежность. Все погасил вечерний концерт внезапно заехавшего в город Вертинского, год назад пообещавшего одесситам научить их правильно произносить «р».

...Кто был нечем

Как известно любой двоечнице из Мариинской гимназии, вторую революцию в Одессе делали Жанна Лябурб (Франция), Григорий Иванович Котовский (Бессарабия) и Мишка Япончик, поделившие сферы влияния просто: Жанна на флот, Котовский в огороды, Мишка по квартирному вопросу. Национальный состав революционеров обеспечивал мероприятию статус мирового. Одесситы не очень понимали, что рядом что-то происходит и относились к восставшим хорошо. Жанну просто любили все, хоть на что-нибудь годные мужчины, с Котовского сдували пыль все, хоть на что-нибудь голодные женщины, а с Япончиком по доброте душевной делились все.

Лучше всех революция получалась у Жанны. Любой корабль Антанты, на который ночью по швартовым проникала эта хрупкая женщина, сматывался на следующий же день. При этом судно флажками поднимало загадочную фразу «Ни хрена себе!!!», а на все запросы с берега в след уходящему кораблю радист отвечал сумбурной морзянкой с превосходящей здравый смысл скоростью. Придя в родной порт личный состав потрясал своими фантастическими рассказами видавшую виды портовую братию, хотя все это выглядело детскими сказками по сравнению с рассказом поседевшего доктора.

Сейчас уже мало кто помнит, что призывный лозунг «Огородами, огородами и к Котовскому!» был на самом деле женским спортивным девизом. Дело в том, что в то время вся Пересыпь, соединявшая город с поселком Григория Ивановича была аграрным районом. Тому свидетельствует отчет городского головы о том, что (цитирую) «силами общественности и жандармерии этот богомерзкий участок засажен по самые помидоры». Каждый вечер, преодолевая Пересыпь и сон, как слоны по пасеке к поселку Котовского пробивались женщины на свои традиционные игры по сдуванию пыли со знаменитого командарма. Дарма или не дарма, а пыль бабоньки сдували так, что порой у героя не выдерживал волосяной покров. Старожилы говорят, что первое место по сдуванию долгое время удерживала некая тетя Роза, за что ее так и назвали – Роза ветров.

Мнения о том, почему на Котовском всегда лежал толстый слой пыли расходятся. Поговаривают, что его недолюбливал рыжая бестия Уточкин, раз по пятнадцать на дню специально проезжавший мимо на своем сумасшедшем мотоцикле, способном поднять пыль даже в бане. По другой версии это все-таки не пыль, а перхоть.

И все-таки больше иных в городе знали Япончика, хотя его загадочные даже для одесских ушей слова и фразы типа: «банзай» (налет), «сакэ» (куяльницкая минеральная вода), «сумо» (пьяная драка в «Гамбринусе»), «экибана» (веник) и «самурай твою дивизию» (бригада Григория Ивановича Котовского) не всегда находили понимание. Когда же, заполняя годовую налоговую декларацию на налеты, Мишка не только определил свой доход в иенах, ринах и сенах, но и заполнил ее сверху вниз, прознавший про это Бабель здорово испугался, перестал писать «Одесские рассказы» и, на всякий случай, пошел в иностранный отдел «Горьковки» узнать у очаровательной Танечки Богатыревой как переводится на японский «конармия».

Исаак вообще был писателем аккуратным и точным. Потому и написал немного и хорошо, особенно требовательно относясь к названию произведения. Зато его коллега Валечка катал прозу абы как, но с бешеной скоростью, разными стилями, даже не замечая как временами переходит со своей прозы на чужие стихи. На название он вообще не обращал внимания. Как-то друзья-полиграфисты, пользуясь расхлябанностью автора, издевательски подписали его очередной труд «В.Катаев. Белеет парус одинокий» и долго пили за удачную шутку.

...Тот станет (поза на выбор)...всем (спасибо, все свободны)

Некоторое время спустя повзрослевшие и возмужавшие катаевские Гаврики, конечно, не забыли полиграфистам этой милой шутки. Да разве только им? Тем же Петям не забыли их происхождения. Тогда и Бабелю досталось и Олеше и многим другим, чье перо не успело окрепнуть в руке. Иные же так одревнели профессией, что Жанночка Лябурб против них выглядела девочкой. Григорий Иванович, успел вовремя стать «героем посмертно», что спасло его от участи Тухачевских или Махно. На смену Мишке Япончику с его пикантными «налетами» пришли виртуозы «продразверстки», слова, которое категорически не переводится не только на японский, но и на любой иной язык мира. Как говорится, сначала пришли греки, привезли лимоны, потом пришли Гаврики и стало кисло.

Нет, мы, одесситы, все-таки как-то остались. Смогли же протиснуться в замочную скважину Ильф и Петров. Смог же дождаться права подписывать произведения своей же собственной фамилией Жванецкий. Дело уже не в этом. А в том, что это уже биографии. Би-о-гра-фии, а не ис-то-ри-я. Дело в том, что когда началась эпоха Гавриков на какое-то время закончилась история Одессы. По крайней мере эта, отдельно взятая Малая Юмористическая.