Оформляя мысли Бориса Херсонского

Коль скоро мы говорим о Боге и поэзии разом, 
Я рискну ввести новое (возможно) понятие. 
Говорят ведь «философский Бог», имея в виду Мировой Разум. 
Или Перводвигатель Аристотеля. Но не Распятие. 

Бог внеличностный, безразличный к мирозданию и людям.
Это аксиома, от нее и отталкиваться будем.

Почему бы мне не поговорить о «поэтическом Боге», 
Боге, живущем даже в стихах атеистов, 
О Боге не философском, доступным убогим,
Но не о бесстрастном, а, напротив, неистовом.
 
О Боге личном и Боге-личности, 
Боге-вдохновителе и Боге-собрате, 
Субъекте диалога, характерного для античности, 
Весьма далекой от Библии и Распятия? 

Я когда-то писал, что в природе стихосложения
Заложена ересь – именно потому, 
Что лучшие религиозные рифмованные изложения
Выходят за пределы догматики, во Тьму.

Они полны дерзновения и гнева, не отталкиваются от добра. 
Не даром Иоанну Дамаскину (христианский поэт)
Духовник запретил упражнения для пера. 
И лишь по указанию свыше отменил свой запрет.

Иоанн Дамскин смиренно подчинился запрету, 
Но это послушание удивительно нетипично 
Для всегда бунтующего сердца поэта! 
По правде, это не понятно также и мне лично.

По промыслу Божию, по счастью, никогда и никому 
Не случалось запрещать мне в размере рифмовать слова. 
Боюсь, увы, что я не смог бы подчиниться ему. 
Ибо природа поэта такова.

Задаю себе вопрос – ну, ладно,а как, 
Если под угрозой реального отлучения, анафемы? 
И  должен честно признаться себе – чувак,
А зачем тогда писать, да нафиг оно мне?

Из всех сынов Божьих поэт - самый непослушный из сынов. 
И хотелось бы верить, что непослушание (и это не блеф) 
Не прогневает Отца небесного. Но поэт, как Иов, 
Внутренне готов принять осуждение и гнев.

Внешнее принуждение вызывает у поэта отторжение 
Поелику он во власти принуждения изнутри. 
Он гражданин Царствия, сам себе рождение
Но и сам себе смерть, что ни говори. 

Иногда этот факт производит впечатление 
Бесконечного эгоизма. Но это неверно.
Подлинный эгоизм проявляется в накоплении, 
Материальной и эмоциональной эксплуатации. Что очень скверно.

Подлинный эгоизм проявляется в в обрыве связи 
С другими людьми и, прежде всего, с Богом. 
Но эгоизм, подталкивающий поэта к пуле от какой-нибудь мрази, 
Это трагический эгоизм, что свидетельствует о многом.

Это попытка подчинения внутреннему Imago Dei. 
Всегда – несовершенная и незавершенная. И все же
Не безуспешная. Хотя, с точки зрения людей,
Я несу несусветную ересь. Прости меня, Боже.

5 ноября 2013.

Борис Херсонский
(оригинал без малейших изменений)

.
Коль скоро мы говорим о Боге и поэзии, я рискну ввести новое (возможно) 
понятие. Говорят ведь «философский Бог», имея в виду Мировой Разум или 
Перводвигатель Аристотеля. Бог бесстрастный, внеличностный, безразличный 
к мирозданию и людям.

Почему бы мне не поговорить о «поэтическом Боге», Боге, присутствующем в 
стихах практически всех крупных поэтов, даже тех, которые декларировали 
свой атеизм. О Боге почти во всем противостоящем, противоположном Богу 
философскому. Боге личном и Боге-личности, Боге-вдохновителе и собеседнике, 
субъекте напряженного диалога, порой весьма далекого от официального 
благочестия? Я когда-то писал о том, что в природе поэзии заложена ересь – 
именно потому, что лучшие религиозные стихи выходят далеко за пределы догматики, 
они полны дерзновения и гнева, любви и ужаса. Не случайно одному из лучших 
христианских поэтов древности – Иоанну Дамаскину духовник запретил 
стихосложение. И лишь по указанию свыше отменил свой запрет.
Иоанн Дамскин подчинился запрету, но это послушание так нетипично для всегда 
бунтующего сердца поэта! По счастью, никогда и никто не налагал на меня такого 
запрета. Боюсь, что я не смог бы подчиниться ему. Иногда задаю себе вопрос – 
а если под угрозой отлучения? И, увы, должен честно признаться – и под угрозой 
отлучения. Из всех детей Божьих поэты самый непослушный и капризный народ. 
Хотелось бы верить, что наше непослушание не слишком прогневает Отца небесного. 
Но поэт, как Иов, внутренне готов принять осуждение и гнев.
Любое внешнее принуждение вызывает отторжение у подлинного поэта, он во власти 
принуждения внутреннего. Он гражданин Царствия, которое находится внутри него 
самого. Иногда это послушание внутреннему принуждению производит впечатление 
бесконечного эгоизма. Но подлинный эгоизм проявляется в накоплении и 
эксплуатации – материальной и эмоциональной, в обрыве связей с другими людьми 
и, прежде всего, в обрыве связи с Божеством. Эгоизм, подталкивающий поэта к 
гибели, требующий отречения от общепринятых стереотипов поведения – это 
трагический эгоизм. Это попытка подчинения внутреннему Imago Dei. 
Всегда – несовершенная и незавершенная. Но не сказать, чтобы вовсе безуспешная.